Одноклассники с издевательским, жадным, испытующим любопытством разглядывали Семена всякий раз, когда Елена Сергеевна поднимала его с места вопросом: «Шувалов, так о чем я только что говорила?» Этой женщине, чьи близорукие глаза казались запаянными в толстостенные линзы огромных уродливых очков, на самом деле было немногим больше тридцати, но, на взгляд Семена, не было у нее ни пола, ни возраста. Незамужняя, безлюбая — а Семен каким-то образом все это понимал, — она всю обиду за свою обделенность одиночество и незаполненность вольно или невольно вымещала на учениках. От нее пахло корвалолом, слежавшейся пылью старых учебников и еще чем-то унылым, совершенно неженственным. «Так о чем я только что говорила, Шувалов?»

И Семен, вонзаясь коленями в низкую столешницу, покорно вставал.

— Нет, это невозможно! Я должна повторить свой вопрос? Господи, какого у тебя размера мозг, Шувалов? Вот такой? — И Елена Сергеевна под дружный гогот класса демонстрировала, каким должен быть мозг у такого скудоумного ученика. Ее испачканные мелом пальцы показывали кружок размером с грецкий орех. — Ну что ты молчишь? Ты можешь сказать вообще хоть что-нибудь?

Но Шувалов молчал и смотрел прямо перед собой — тупо и упрямо.

Он, конечно, безмолвно страдал оттого, что тайная его, внутренняя жизнь оставалась никому неизвестной. Даже больше — она никому не могла быть рассказана. (У Семена для этого не было подходящих слов.) В то время как Елена Сергеевна рассказывала о любви Паустовского к болотам Мещёры, он проигрывал в голове различные футбольные комбинации, и воображаемые игроки в оранжевых футболках бегали по его парте. Поднимался вверх мяч, взмывал в вышину, и игровое пространство приобретало трехмерность, безграничную открытость. Усилием мысли Семен посылал своего игрока на прорыв по флангу, одним переводом радикально меняя дислокацию сил на поле. И, усаживаясь с очередной «двойкой», он продолжал бесконечную игру.