Семен пошел в ванную, намылил руки, сунул их под холодную воду. Затем, задыхаясь, постоял под ледяным душем.

На кухне он снял с плиты чугунную черную сковородку и, тяжело вздохнув, стал есть остывшие, слипшиеся макароны с котлетами. Перекусив, опустился на стул и начал думать.

Собственно, все мысли сводились к одной — он думал о футболе. Он избавлялся от серого, убогого мира только во время игры — именно тогда забывал обо всем на свете, тогда лишь единственное желание — поймать мяч и загнать его в ворота — жило в нем. Но он знал — необходимо развиваться, а значит, нужна поддержка. Если не будет этой поддержки — он угаснет, пропадет.

Ему нужна школа. Не эта проклятая, ненавистная школа, а та, где учат игре. А он, вместо того чтобы искать себе такую школу, каждый божий день был вынужден отправляться в обычную. Покорно вползать в кабинет, пусть просторный и светлый, но с давящими — особенно по истечении первого получаса сидения — стенами и потолком. Усаживаться за песочного цвета парту, которая была оборудована рычагом для приведения крышки в наклонное положение: почему-то в начальных классах полагалось писать на наклонной поверхности, и все воображаемые Семеном игроки неизбежно сползали по этому деревянному полю.

От дробей и уравнений он приходил в ужас. Попытки выучить отрывок бессмертной поэмы Лермонтова «Бородино» приводили к тому, что слова теряли всякое значение. Потом была еще какая-то чепуха про размножение растений. Потом еще какие-то клетки, вакуоли и инфузории-туфельки. Бездонные и бескрайние микромиры, под оболочками которых плавали целые вселенные, планеты, цивилизации…

Учился Шувалов плохо.