— Поставьте меня на ноги, — прокричал он сипящим и почти беззвучным голосом. — Я сам. Сам.

Поддерживаемый под руки, он прошел пару метров. Каким-то неимоверным усилием воли ему удалось держать равновесие, и он отвел руки людей, опекавших его.

Увидев множество ступеней, которые круто уходили вниз, Семен с чрезвычайной осторожностью сделал шаг, другой… ступеньки показались ему невозможно скользкими, и он стал старательно спускаться, фиксируя каждый свой шаг. Тут же защелкали фотокамеры: внизу собралась целая толпа. Его слезно просили поглядеть в объектив, приподнять подбородок, помахать приветственно рукой и улыбнуться.

Журналистов оттеснили какие-то дюжие молодцы, и Шувалов испытал к этим парням — должно быть, бывшим десантникам — неслыханную благодарность. Подкатил к трапу черный, сияющий лаком микроавтобус, и Семена — совершенно ошалевшего от стрекочущих фотоаппаратов — увлекли и посадили в безопасную темную глубину. Машина бесшумно тронулась с места, и потекла вдоль окон нескончаемая череда крестообразных, слегка расплывающихся огней. Микроавтобус влился в сплошной поток сверкающих машин, и Семен стал вопросительно поглядывать на тех, кто сидел с ним рядом. Человек с одутловатым лицом говорил ему что-то на испанском, и из его слов Шувалов понял одно: Барселона — прекрасный город и Семен его обязательно полюбит. Шувалов машинально кивал.

Наконец они подъехали к исполинскому отелю. Машина затормозила, и, выйдя из нее, Семен увидел стеклянные двери, которые перед ним с угодливой расторопностью распахнул сопровождавший его охранник — один из тех многочисленных безликих статистов, которым предписывалось обслужить Шувалова. Затем его ввели в огромный холл с зеркальными стенами и натертым до блеска паркетом.